Восточная родня

Гингер: «я не собираюсь доказывать, что Гештальт связан со всеми когда-либо существовавшими направлениями». Дальше он выстраивает параллели с даосизмом (здесь и теперь, недеяние, тело как жилище духа), тантризмом («Основа для достижения Истины — это человеческое тело со всеми его чувствами и опытом, полученным в окружающем мире») и дзен (континуум осознавания; близость этого отношения к гештальтистскому состоянию Гингер иллюстрирует фразой Барри Стивенс «Не толкай реку: она течет сама»).

Разговор пошёл не о самих параллелях, а о том, зачем они в книге. Прозвучало, что главы про психоанализ и гештальт-психологию помогали сориентироваться внутри психологии, а эта уводит за её пределы — в квантовую физику и даосские практики — и непонятно, какой реакции она ждёт от читателя. Возник и защищающий главу голос: гингеровский обзор редок для гештальт-литературы, где связь подхода с философией обычно не прочерчивается, и приятно видеть, что гештальт — не выдумка одного человека, а сборка из древних течений. Про «дао физики» сошлись: наблюдатель влияет на наблюдаемое — идея древняя и не Перлзом введённая; возникло предположение, что Гингер и сам понимал её не глубже формулы «частица меняет свойства в зависимости от наблюдателя», потому и изложил её коротко.

Фрагмент взят из перечня различий между дзен и гештальтом. Дзен, пишет Гингер, требует упорства, дисциплины и отказа от эго, а Гештальт, по его словам, «иногда в какой-то степени поощряет гедонизм, который даже может сменяться периодами эготизма, что в провокационной манере отражено в пресловутой молитве Перлза».

Абзац разобрали как двойную ошибку Гингера. Гедонизм — учение, где удовольствие есть высшее благо и смысл жизни. Гештальт поощряет не удовольствие как цель, а осознанное движение к осознанной потребности; чем движение закончится — удовлетворением или фрустрацией — вопрос третичный, подход не оценивает само желание. Прозвучало возражение изнутри: гедонизм требует осознавания и удовлетворения своих желаний, а значит частично пересекается с тем, что делает гештальт. На это — уточнение: удовлетворение потребности не равно гедонизму, гештальт поощряет контакт и движение, а не удовольствие как высшую ценность.

Эготизм — отдельная ошибка. В теории self эготизм назван механизмом прерывания контакта: человек тормозит перед завершением, придерживает себя, наблюдает со стороны. Называть его тем, что гештальт поощряет, — значит перепутать термин подхода с бытовым «эгоизмом». Похоже, Гингер и увидел в молитве Перлза индивидуализм и прочёл его как эготизм. Либо это опечатка в переводе.

Гингер называет молитву «пресловутой» и видит в ней провокационный эготизм. Текст: «Я делаю своё, ты делаешь своё. Я в этом мире не для того, чтобы соответствовать твоим ожиданиям, а ты в этом мире не для того, чтобы соответствовать моим. Ты — это ты, а я — это я. И если нам случилось найти друг друга — это прекрасно. Если нет — тут ничем не помочь».

Оценку Гингера отвели: индивидуализма в негативном смысле в молитве нет, а есть условие подлинной встречи — двое остаются собой, никто не подстраивается. Молитву развели на две части, и вторая оказалась тяжелее первой. Первая — «я это я, ты это ты» — принимается легко. Вторая — «ты здесь не для того, чтобы соответствовать моим ожиданиям» — упирается в ожидания, и здесь разговор ушёл вглубь.

Прозвучало различение ожидания и желания, к которому возвращались весь вечер. Ожидание всегда вынесено на другого: я жду, что муж обнимет, что начальник напишет, что из крана пойдёт горячая вода, — и пока желание вынесено вовне, остаётся только ждать и копить печаль. Как только человек возвращает желание себе, он снова может действовать: сказать мужу о своей потребности, решить задачу другим способом, принять другого таким, каков он есть. Рассматривалась ситуация, когда человек ждёт от близкого проявления нежности и грустит, пока ждёт. Пока желание остаётся ожиданием, в ситуации есть только печаль; когда желание названо прямо, появляется возможность получить отклик или найти другой путь.

Отдельно прозвучала культурная тяжесть молитвы. «Российская культура во многом слиянческая, выход из слияния с семьёй, традицией, учителем даётся трудно, и „я это я, ты это ты“ оставляет человека наедине с одиночеством и необходимостью самому отвечать за себя». Признание разности («ты другой») легко оборачивается оценкой («ты неправильный») — попыткой слить другого с собой, задав, что правильно. Это уже не встреча, а невыносимость разности.

Фрагмент тоже из перечня различий между дзен и гештальтом. Гингер приводит дзенское «Если встретишь на своем пути Будду, убей его!» как предостережение от интроекций и добавляет: терапевтический процесс в гештальте с самого начала подразумевает автономную ответственность клиента, «что, признаемся, в реальности иногда остается несколько утопичным».

Наблюдение, которое обернуло главу против автора: Гингер цитирует «убей Будду» как мудрость, но, как заметили в обсуждении, на протяжении четырёх глав сам выступает инстанцией, которая знает, что имел в виду Перлз, определяет его, ставит диагноз его травме. Он проповедует «убей Будду» и назначает себя толкователем Будды-Перлза. Дальше — то, чего Гингер не проговаривает: «убей Будду» — это отказ от авторитета учителя, не только освобождение клиента. Дзен встроил защиту от собственного гуру: дойдя до учителя, ученик его отбрасывает. Гештальт взял автономию клиента, но не взял автономию ученика от учителя.

Отсюда вышли на живую проблему. Признанный тренер с именем в гештальт-сообществе порой собирает вокруг себя ореол гуру, и что бы он ни делал, аудитория принимает это без фильтра — прямая интроекция. Возникло возражение: подверженность авторитету есть в любом сообществе, это вопрос внушаемости, а обучающие институции как раз поощряют активность и критику участников. На это — уточнение: в клиент-терапевтические отношения гештальт «убей Будду» перенёс, а в отношения ученик-учитель нет, хотя они в подходе есть; и именно эта непроведённая линия оставляет место для дедовщины и идеализации тренера.