Реальность

«Сколько процентов мира существует для индивида?» Перлз отвечает схемой кругов: «Внешний круг может представлять мир per se.» Следующие круги – опосредованное знание о мире, возможности органов чувств и интересы. Субъективный мир сужается еще больше при потере чувствительности и из-за социальных и невротических запретов.

Per se – латинское «само по себе». Перлз обозначает этим мир как абсолютную данность, без причинно-следственной встроенности; индивидуальное восприятие до такого мира не дотягивается. Катексис – психоаналитический термин Фрейда. Он обозначает количество психической энергии, привязанной к представлению или объекту. Эта вложенная энергия делает представление значимым для психики.

У Перлза другая категория – интерес организма, направленный на нечто, что может удовлетворить актуальную потребность. Эти два понятия занимают похожее место в своих теориях, но устроены по-разному. Фрейдовский катексис – энергетическая величина. Перлзовский интерес – структурная направленность, привязанная к потребности.

Перлз начинает главу с философского спора о реальности (идеализм против реализма, история про пинок философу) и сразу отказывается этот спор решать. Принимает рабочую гипотезу: есть объективный мир, служащий основой для субъективного. И идет дальше. Это характерный для него стиль: Перлз держит философию рядом, но не дает ей блокировать движение к рабочей модели.

«Является ли так называемая объективная реальность необходимо идентичной субъективной реальности каждого персонажа из данной схемы? Конечно же, нет.»

В чтении сработал характерный автоматизм узнавания. Слово «поле» при первом прочтении прочиталось как «поле» Левина, а не буквальное поле с зерновыми культурами. Перлзовский прямой смысл пришлось удерживать специально – встроенный профессиональный интерес опередил восприятие. Прямо в чтении развернулась иллюстрация перлзовского тезиса: интерес гештальт-практика формирует субъективную реальность даже на уровне отдельного слова. Прозвучал и вопрос к самому Перлзу: почему он выбрал именно зерновые культуры, а не подсолнухи или ромашки? Вероятно, выбор примера отражает его актуальный интерес в момент письма.

У Перлза тут есть важная оговорка про фермера. Он пишет: «ближе всего к объективной реальности, как мы ее определили выше, находится субъективная реальность фермера». Оговорка «как мы ее определили выше» здесь существенна. Определение поля Перлз дал узким: «участок земли, на котором выращивают зерновые культуры». Реальность фермера ближе всего именно к этому определению. Дай Перлз другое определение поля – ближайшим к объективному оказался бы другой персонаж. Это укрепляет тезис главы: даже понятие объективности зависит от выбранного определения.

«Мы можем пойти еще дальше и заявить, что единственная значимая реальность, реальность интересов – это внутренняя, а не внешняя реальность. Лучше всего нам удастся это понять, если мы поменяем альтернативы без учета специфических интересов и придем к полному абсурду.»

Перлз использует здесь риторический ход – доведение до крайности. Внешний мир у него никуда не исчезает. Но через абсурд (пилот, угадывающий направление ветра по стогу сена; влюбленные в дыме из трубы) Перлз показывает: внешняя реальность имеет смысл только через специфический интерес. Бытовой пример: идти по бульвару мимо ресторанов сытым – рестораны как будто отсутствуют, запахи не задевают. Но если идти по улице голодным – все восприятие настраивается на поиск, где и как утолить голод. Аналогично с головной болью: при сильной боли ни запахи, ни красота, ни смысл происходящего не доходят. Остается только потребность справиться с болью.

Внутреннюю потребность не всегда видно прямо. Возник пример: голод иногда маскирует тревогу – человек «нервничает», закидывает в себя печенье и чувствует облегчение, толком не различая, что именно он удовлетворил. У других пищевой паттерн может быть противоположным – тревога подавляет аппетит.

Тезис из книги (сноска): «В случаях патологии наблюдается отсутствие способности к формированию фигуры и фона.» Перлз называет это деперсонализацией и связывает ее с шоком, сильными эмоциональными потрясениями, потерей близкого и, в меньшей степени, с опьянением. Он сравнивает такое восприятие с работой неодушевленного фотообъектива.

Перлз связывает деперсонализацию с конкретным механизмом – утратой способности выделять фигуру из фона. Как иллюстрация – современная портретная съемка на смартфоне. При работающем эффекте фигура четкая, фон размыт. Это нормальное гештальт-восприятие. При патологии фигура и фон имеют одинаковую резкость, и выделить фигуру из такого выровненного восприятия невозможно. В обсуждении прозвучало описание острого состояния после тяжелой утраты: время становится вязким, замедленным; невозможно ни на чем сфокусироваться; нельзя ни читать, ни действовать; человек ходит из угла в угол. Теряют ведь не одного близкого, теряют привычный фон существования. Прежняя конфигурация жизни перестает существовать. Переорганизация необходима, но она сама требует функционирующего механизма фигуры и фона, а он как раз и сбит.

Смежный, но другой феномен – рассказ о значимой утрате в режиме набора сухих фактов, без эмоциональной включенности. Это скорее про эмоциональное онемение при неотгореванной утрате. Феноменологически родственно деперсонализации – там тоже фигура переживания не проступает, остается только описание. Перлз в сноске сам эти состояния особо не разводит на данном этапе. В практике различение полезное: классическая острая деперсонализация мучительна для человека – он переживает ее как ощущение нереальности. Сухой рассказ об утрате идет в режиме «у меня все нормально».

В обсуждении это связали с главой 3: по Перлзу, из-за частичной потери «чувства себя» (сенсомоторной информированности) невротик переживает неполную ситуацию и не видит психологических проявлений эмоции. Деперсонализация в этой логике – крайний случай той же общей структуры: чувство себя утрачено настолько, что эмоция не проступает фигурой и не доходит до проживания.

Сноска Перлза описывает деперсонализацию как состояние восприятия: фигура и фон не разделяются, мир неподвижен, безразличен и оптически четок. Связь с рассказом об утрате без эмоций и мысль о потере «фона существования» и переорганизации, которой нужен работающий механизм фигуры и фона, – развитие группы; в тексте главы этого нет.

«Идея катексиса обязана своим происхождением ложноножкам амебы, которые используются ею для поглощения пищи.» По Перлзу, идею без достаточных оснований перенесли из пищевой сферы в сексуальную, и в теории психоанализа смешались пищеварительные и половые функции.

Критика Перлза работает в рамках узкого фрейдовского понимания либидо как сексуального влечения. Именно там катексис скрещивает пищевую и половую функции без достаточного основания. Если расширить понимание либидо до общей жизненной энергии, как это сделал Юнг (это было одним из существенных пунктов их расхождения с Фрейдом, хотя и не единственным), критика теряет остроту: катексис в расширенном виде уже не привязан к сексуальности.

Ранний гештальт сознательно вывел за рамки целый пласт психоаналитического наследства – катексис как энергетическую величину, диагностические категории, структурную типологию личности. Перлз и соавторы сосредоточились на том, как человек контактирует с миром, как этот контакт прерывается и как функционирует self. Современные гештальтисты возвращают психоаналитические концепты в подход. И тут возникает вопрос: зачем добавлять обратно то, что Перлз и соавторы намеренно убрали ради методологической чистоты, и не размывает ли это сам подход.