Ответ организма

Глава замыкает построение цикла взаимозависимости организма и среды: покой → раздражитель (внешний или внутренний) → создание образа/выделение фигуры → ответ → снятие напряжения → возвращение равновесия.

Встреча началась с реакции отторжения: глава показалась разжевыванием очевидного, «вроде все понятно, или он объясняет то, что и так ясно». Это ощущение продержалось до момента, когда начали разбирать конкретные тезисы – и тогда оказалось, что за кажущейся простотой лежит несколько неочевидных ходов. Прозвучала формула, точно описывающая опыт группы: «казалось непонятным то, что казалось очень понятным». Глава из «пресной» превратилась в плотную ровно в тот момент, когда ее перестали читать как пересказ и начали проверять на собственном опыте.

«Только в случае истинного безразличия ответа не существует, так как личность не была никоим образом затронута происшествием.» Пример с аварией: интерес и сближение с происшествием (в книге обозначено знаком ▲: помощь, любопытство, рассуждения), избегание и бегство (знак ▽), притворное и истинное безразличие.

Ключевым стало различение двух безразличий. При истинном безразличии событие не стало фигурой – «у него нет фигуры», нет ни вербального, ни невербального ответа, потому что личность не затронута. При притворном безразличии реакция есть, но человек ее маскирует: он затронут, чувствует себя не в своей тарелке, но накладывает это поверх фасад невозмутимости. Отсюда возник вопрос: притворное безразличие – какой это механизм прерывания? Если смотреть через более позднюю рамку механизмов прерывания (которой в самой главе еще нет), ближе всего – ретрофлексия (импульс развернут, вместо выражения – сдерживание и контроль лица) с элементом дефлексии (энергия уводится в «бравый вид» вместо прямого контакта).

«Необходимо воздерживаться от введения причинности и утверждать, что ответ предопределен вопросом. Единственным исключением окажутся те случаи, в которых за действием стереотипно следует одна и та же реакция» (рефлекс).

Возникла параллель с КПТ. Классический бихевиоризм работал в схеме «стимул → реакция»; КПТ с самого начала вставила между ними человека – как мысль, а в третьей волне смещается к осознаванию, куда включают взаимосвязь мысли, эмоции, потребности и ценности. Перлз еще в 1940-х делает похожий ход: реакция организма не предопределена стимулом, ответ на один и тот же раздражитель может быть разным. Прозвучала полушутливая формула – что Перлз «в 50–60-х годах заложил основы КПТ третьей волны». Единственное место, где причинность реальна, – рефлекс, где нет выбора и нет self. Везде, где есть организм с функциями self, между раздражителем и ответом есть зазор, и в этом зазоре «решается», каким будет ответ.

В главе Перлз говорит только о том, что ответ нельзя выводить из раздражителя как следствие, кроме случаев рефлекса. Зазор между раздражителем и ответом и роль self – прочтение группы, а не формулировка автора. Сходство с КПТ относится к форме: и там, и здесь между стимулом и реакцией есть участие человека. Наполнение различается: у Перлза это работа self и выделение фигуры под потребность.

«Моральная регуляция должна приводить к накоплению незавершенных ситуаций в нашей системе и к прерыванию организмического цикла. Такое прерывание достигается посредством мышечных сокращений и выработки нечувствительности» (в этом месте Перлз ссылается на Райха: саморегуляция отлична от регуляции инстинктов моралью или самоконтролем).

Это стало центром встречи. Перлз формулирует жестко: моральная регуляция накапливает незавершенное и прерывает цикл. Но всегда ли? Если исходя из собственных моральных оснований человек находит приемлемый способ удовлетворить потребность – где здесь прерывание? Развернулась долгая работа над различением.

Ключевой ход: развели моральную регуляцию как навязанный интроект и осознанно выбранную саморегуляцию. В первом случае «нет» звучит потому, что так велит проглоченный без разжевывания авторитет – импульс зажимается, не доходя ни до реализации, ни до осознанного отказа; цикл обрывается между импульсом и действием. Во втором случае человек осознает потребность, ориентируется, выбирает способ действия или осознанно отказывается – и тогда цикл доходит до конца: либо ассимиляция удовлетворенной потребности, либо печаль от неудовлетворенной. Незавершенного не остается.

Отдельная ветка – вопрос, всякая ли мораль интроект. Прозвучали обе позиции: что мораль всегда интроект (нечто извне помещенное), и что ценность может быть результатом собственного выбора и работы эго-функции. Проверочный критерий предложен через пример: усвоенный и переработанный опыт (знание, что горячее обжигает) – это не интроект, а часть self, на которую эго-функция опирается при ориентации; проглоченное же целиком, без проживания, «доверяя авторитету», – интроект. Различие между интроекцией и усвоением: усвоенное разрушается, трансформируется и принимается избирательно под потребность организма, интроект принимается как целое, даже если противоречит потребностям.

Для проверки границы рассматривались две ситуации. В первой человек мгновенно сдерживает острую злость, чтобы поддержать близкого (ретрофлексия), и импульс остается незавершенным: телесное напряжение держится, пока задержанное действие не удается направить по адресу. Во второй человек осознанно отходит, разряжает напряжение на нейтральном предмете и возвращается к разговору. В первом случае контакт с собственным импульсом оборван и остается незавершенное действие; во втором цикл проходит полностью.

В главе Перлз противопоставляет саморегуляцию «регуляции инстинктов с помощью морали или самоконтроля» и ссылается при этом на Райха. Самоконтроль он ставит рядом с моралью, а различения между навязанной и осознанно выбранной регуляцией в этом месте нет. Разведение интроекта и осознанного выбора – развитие текста, предложенное группой. Согласуется ли оно с позицией Перлза, глава не позволяет решить.

Различение аллопластического (менять среду под себя) и аутопластического (менять себя под среду) поведения. «Аллопластические черты характера человека побуждают его организовывать, брать командование на себя или открывать и изобретать разные вещи.»

Аллопластика и аутопластика прозвучали как два полюса, между которыми нужен баланс: «чуть подвинулся сам, чуть подвинул среду». Перекос в одну сторону – аутопластика без аллопластики – описали как классический невроз (человек гнется под среду, теряя себя). В обсуждении прозвучала гипотеза: перекос в другую сторону – постоянное манипулирование средой без изменения себя – можно связать с эготизмом. Логика: если все время двигать среду под свои потребности, оставаясь неизменным, роста нет – расти можно, только «шевелясь» самому. У эготиста поэтому большой опыт, но редко ассимилированный: он контролирует и себя (чтобы «ничего лишнего не прошло»), и среду (постоянно подстраивая ее), и за счет этого остается зафиксированным, не растущим.

Рядом с этой гипотезой прозвучал канонический эготизм из книги Перлза, Хефферлина и Гудмана «Гештальт-терапия» (1951; далее PHG – по инициалам авторов), прочитанный вслух в развернутом описании: эготизм как торможение финального контакта – когда все фоны уже подготовлены, появляется внутренний наблюдатель, тормозящий спонтанную отдачу; «человек в футляре», застегнутый на все пуговицы, не приносящий в контакт всего себя; удовольствие от хорошо исполненной роли вместо близости. Две картинки – предложенная в группе связка с аллопластикой и текстовый канон PHG – рядом, и видно, что первая является рабочей параллелью, а не тем, что прямо написано в PHG.

Эготизм и эгоизм: эготизм – не про «выбираю себя вместо других», а про прерывание на этапе ассимиляции, невозможность раствориться в финальном контакте и присвоить опыт. Эготизм и ретрофлексия: эготист сдерживает себя, но, в отличие от ретрофлектора, не стремится сдержать окружение и не ждет сдерживания от других – он самодостаточен.

Возникла рабочая метафора: эготист как «удаленщик» – он сам и место его контакта разнесены далеко; между ним и границей контакта много модифицированной им среды («системы безопасности», «колючая проволока»). Он контактирует не непосредственно, а через обжитую, поставленную под контроль среду, и потому остается на безопасном расстоянии от самого места контакта. Еще одно наблюдение: эготист не столько не может просить о помощи, сколько не может ее принять – не встречается с границей другого. Прозвучала и оговорка, удерживающая от расширения понятия: не всякое изменение среды под себя есть эготизм; признак эготизма не в самом факте манипуляции средой, а в том, что она обслуживает избегание собственного изменения и неассимиляцию опыта.